Аналитика

Великий Американец о России, Путине и Украине

В рамках интервью, приуроченного к своему 30-летнему юбилею, журнал The National Interest задал несколько вопросов о России и украинском кризисе американскому государственному деятелю и дипломату Генри Киссинджеру, одному из самых влиятельных американцев 70-х годов ХХ века.

В.: Как сильно вы оцениваете шансы реального китайско-российского сближения?

О.: Я думаю, это не отвечает характерам их обоих.

В.: Русские явно желали бы более тесных отношений.

О.: Частично по той причине, что мы не оставили им выбора.

В.: Как вы считаете, смогут ли США вывести себя из очевидного тупика на Украине, в котором они застряли вместе с ЕС?

О.: Проблема не в том, чтобы освободить США из украинского тупика, но решить его благоприятным образом для международного порядка. Должны быть приняты многие вещи. Одна из них то, что в русском сознании, отношения России и Украины всегда будут иметь особый характер. Они никогда не ограничатся отношениями двух суверенных государств, ни с российской точки зрения, ни даже с украинской. Происходящее на Украине не может быть решено при помощи принципов, работающих в Западной Европе. В это контексте необходимо проанализировать, как произошел украинский кризис. Немыслимо, что Путин потратил 60 млрд. евро на превращение летнего курорта в зимнюю олимпийскую деревню для того, чтобы начать военный кризис через неделю после церемонии закрытия, которая представила Россию как часть западной цивилизации.

Я видел Путина в конце ноября 2013 г.

Он поднял много вопросов, Украину он назвал в конце как экономическую проблему, которую Россия будет решать при помощи тарифов и цен на нефть. Первой ошибкой стало небрежное поведение Европейского союза. Они не понимали значения некоторых собственных условий, украинская внутренняя политика сделала невозможным для Януковича их принятие и последующее переизбрание, а Россия не могла их рассматривать как чисто экономические.

Таким образом, Янукович отклонил условия, европейцы запаниковали, а Путин повел себя самонадеянно. Он воспринял сложившийся тупик как прекрасную возможность получить то, что было его долгосрочной целью, предложив Украине 15 млрд. евро, чтобы привлечь ее в свой Евразийский союз. При этом Америка оставалась пассивной. Не было никакой политической дискуссии с Россией или ЕС, каждая сторона действовала на вид рационально, но основываясь на неправильном представлении друг о друге.

Нет сомнения, что Майдан в России восприняли в качестве западной попытки прибрать к рукам десятилетние усилия Москвы по перемещению Украины в российскую орбиту. Тогда Путин начал действовать как русский царь Николай I более века назад. Я не извиняю его тактику, а говорю о контексте.

Запад не решается браться за восстановление экономики Греции и, конечно, не думает превращать Украину в односторонний проект. По крайней мере, необходимо исследовать возможность некоторого сотрудничества между Западом и Россией в отношении Украины, которая не должна присоединяться к какому-либо военному блоку. Украинский кризис превращается в трагедию, потому что путает долгосрочные интересы мирового порядка с неотложной потребностью восстановления украинской идентичности. Я защищаю независимую Украину в ее нынешних границах с начала постсоветского порядка. Но когда вы видите, как мусульманские отряды сражаются от имени Украины, это говорит о том, что чувство меры оказалось потеряно.

В.: Очевидно, это катастрофа.

О.: Для меня - да. Это означает, что навредить России стало целью, тогда как долгосрочной целью должна быть ее интеграция.

В.: Мы стали свидетелями возвращения, по крайней мере, в Вашингтоне, округ Колумбия, неоконсерваторов и либеральных ястребов, полных решимости сломить сопротивление российского правительства.

О.: Пока что они не сталкиваются с последствиями. Проблема с американскими войнами с конца Второй мировой войны состоит в неспособности связать стратегию с внутренними возможностями. Все пять войн, которые мы вели после конца Второй мировой, мы начинали с большим энтузиазмом. Но в конце преобладание ястребов сходило на нет, и они оказывались в меньшинстве. Мы не должны участвовать в международных конфликтах, если не представляем себе их конец и не готовы поддерживать усилия, необходимые для достижения цели.

В.: Но мы, кажется, повторяем это снова и снова.

О.: Мы не учимся на опыте. По сути, все это делают антиисторические люди. В школах история больше не преподается как последовательность событий, а просто как темы вне контекста.

В.: Как вы думаете, Барак Обама - реалист, который неохотно участвует в событиях на Украине, или это преувеличено?

О.: Ну, на пруденциальном уровне он реалист. Но его видение носит скорее идеологический, чем стратегический характер.

Heilbrunn: How greatly do you rate the chances of a real Sino-Russian rapprochement?

Kissinger: It’s not in either of their natures, I think

Heilbrunn: Because the Russians clearly would like to create a much closer relationship.

Kissinger: But partly because we’ve given them no choice.

Heilbrunn: How do you think the United States can extricate itself from the Ukraine impasse—the United States and Europe, obviously?

Kissinger: The issue is not to extricate the United States from the Ukrainian impasse but to solve it in a way conducive to international order. A number of things need to be recognized. One, the relationship between Ukraine and Russia will always have a special character in the Russian mind. It can never be limited to a relationship of two traditional sovereign states, not from the Russian point of view, maybe not even from Ukraine’s. So, what happens in Ukraine cannot be put into a simple formula of applying principles that worked in Western Europe. In that context, one has to analyze how the Ukraine crisis occurred. It is not conceivable that Putin spends sixty billion euros on turning a summer resort into a winter Olympic village in order to start a military crisis the week after a concluding ceremony that depicted Russia as a part of Western civilization.

I saw Putin at the end of November 2013. He raised a lot of issues; Ukraine he listed at the end as an economic problem that Russia would handle via tariffs and oil prices. The first mistake was the inadvertent conduct of the European Union. They did not understand the implications of some of their own conditions. Ukrainian domestic politics made it look impossible for Yanukovych to accept the EU terms and be reelected or for Russia to view them as purely economic. So the Ukrainian president rejected the EU terms. The Europeans panicked, and Putin became overconfident. He perceived the deadlock as a great opportunity to implement immediately what had heretofore been his long-range goal. He offered fifteen billion dollars to draw Ukraine into his Eurasian Union. In all of this, America was passive. There was no significant political discussion with Russia or the EU of what was in the making. Each side acted sort of rationally based on its misconception of the other, while Ukraine slid into the Maidan uprising right in the middle of what Putin had spent ten years building as a recognition of Russia’s status. No doubt in Moscow this looked as if the West was exploiting what had been conceived as a Russian festival to move Ukraine out of the Russian orbit. Then Putin started acting like a Russian czar—like Nicholas I over a century ago. I am not excusing the tactics, only setting them in context.

The West hesitates to take on the economic recovery of Greece; it’s surely not going to take on Ukraine as a unilateral project. So one should at least examine the possibility of some cooperation between the West and Russia in a militarily nonaligned Ukraine. The Ukraine crisis is turning into a tragedy because it is confusing the long-range interests of global order with the immediate need of restoring Ukrainian identity. I favor an independent Ukraine in its existing borders. I have advocated it from the start of the post-Soviet period. When you read now that Muslim units are fighting on behalf of Ukraine, then the sense of proportion has been lost.

Heilbrunn: That’s a disaster, obviously.

Kissinger: To me, yes. It means that breaking Russia has become an objective; the long-range purpose should be to integrate it.

Heilbrunn: But we have witnessed a return, at least in Washington, DC, of neoconservatives and liberal hawks who are determined to break the back of the Russian government.

Kissinger: Until they face the consequences. The trouble with America’s wars since the end of the Second World War has been the failure to relate strategy to what is possible domestically. The five wars we’ve fought since the end of World War II were all started with great enthusiasm. But the hawks did not prevail at the end. At the end, they were in a minority. We should not engage in international conflicts if, at the beginning, we cannot describe an end, and if we’re not willing to sustain the effort needed to achieve that end.

Heilbrunn: But we seem to recapitulate this over and over again.

Kissinger: Because we refuse to learn from experience. Because it’s essentially done by an ahistorical people. In schools now, they don’t teach history anymore as a sequence of events. They deal with it in terms of themes without context.

Heilbrunn: Do you think that Barack Obama is a realist—he’s reluctant to get involved in Ukraine, for example—or do you think that’s overdone?

Kissinger: Well, on the prudential level he’s a realist. But his vision is more ideological than strategic.

mikle1  ВК  ФБ

Помощь проекту:

WebMoney:

R886288831155   U154856292315  Z423811866891

№ карты Cбербанка РФ 5469 3800 3281 8113