История

Безумие элит: к столетию Февральской революции

Февральская революция дала очень важный урок: когда элита страны оторвана от реальности и сама порождает смуту — это ведет к гибели и страну, и элиту

Нынешний 2017 год богат на неоднозначные по эмоциональной окраске, но, несомненно, значимые юбилеи. К таким датам, для кого-то скорбным, а для кого-то и «обнадеживающим», относится столетие Февральской революции.


Над поиском первопричин Февраля работала и советская, и впоследствии — российская академическая наука. Искали истоки и в Первой революции, 1905–1907 года, и в последовавшей за ней реакции. Ленин писал про ту революцию в своих «Письмах издалека», посвященных Февралю: «Без трех лет величайших классовых битв и революционной энергии русского пролетариата 1905–1907 годов была бы невозможна столь быстрая, в смысле завершения ее начального этапа в несколько дней, вторая революция. Первая (1905 г.) глубоко взрыла почву, выкорчевала вековые предрассудки, пробудила к политической жизни и к политической борьбе миллионы рабочих и десятки миллионов крестьян, показала друг другу и всему миру все классы (и все главные партии) русского общества в их действительной природе, в действительном соотношении их интересов, их сил, их способов действия, их ближайших и дальнейших целей. Первая революция и следующая за ней контрреволюционная эпоха (1907–1914) обнаружила всю суть царской монархии, довела ее до последней черты.

Впрочем, консерваторы и монархисты указывают, что проблема Февраля была именно в том, что «реакция» была недостаточной. Государственную думу, учрежденную как законосовещательный орган в 1905 году, оставили, и, даже несмотря на «Третьиюньский переворот» и роспуск второго состава Думы и последовавшие законы, помогающие монархистам проходить в ее состав, к 1917-му она стала оппозиционной и царю, и правительству.

Никуда не пропали вопросы инфраструктуры, социального обеспечения, той самой «Земли и воли». С другой стороны, царский режим, вроде бы, и давил революционеров, но так, что в феврале 1917-го эти самые революционеры составили большинство правящих элит, лидеров общественного мнения и крупнейших социальных организаций, которые разветвленной сетью покрывали если не всю страну, то уж точно узловые инфраструктурные точки России. Речь здесь, в первую очередь, идет о военно-промышленных комитетах, организованных в 1915 году в помощь снабжению армии, Земгору. Созданные изначально по причине того, что государство, даже переведенное на военные рельсы Первой мировой, не справлялось с такой моделью экономики, эти организации довольно быстро встали в оппозицию к царскому правительству.

И дело даже не в том, что меньшевики создали в Центральном военно-промышленном комитете «рабочую группу», а из самого ЦВПК впоследствии вышли некоторые члены Временного правительства. Это, скорее, были политические следствия общих проблем Империи. Проблема же оказалась в том, что все эти Земгоры и ВПК в нормальной ситуации стали бы частью того, что сейчас называется «гражданское общество», на которое, в том числе, опирается власть. Но шла война. И те же промышленники из ВПК видели, что власть просто не справляется с этой войной.

Общими местами здесь являются и долги, и неготовность к длительной войне, и колоссальное социальное расслоение, сопряженное еще и с голодом и тотальной социальной незащищенностью масс. Которые выливались и в голодные бунты, и в рабочие стачки. В то же время армия, которая была отправлена на подавление крестьянских бунтов, не стреляла по «своим», поскольку эта самая армия во многом состояла из крестьян. И сами эти действия, да еще в условиях войны с внешним агрессором, которая к семнадцатому году превратилась уже совсем не в короткую и ни разу не победоносную, не повышали ее моральный и боевой дух.

При этом Россия, конечно, и раньше сталкивалась с массовыми социальными проблемами. Но, кажется, никогда еще элиты — не только аристократия, но и интеллигенция, и промышленники с купцами — не были настолько изолированы от понимания интересов остального общества и в принципе социальных процессов.

Это имело особенно пагубные последствия, потому что Российская империя в рамках массового восприятия ее населения мыслилась на основе личностей, политических персоналий, из которых состояли элиты. И, как минимум, говоря о предпосылках февральских событий, следует обратиться именно к состоянию элит. Например, часто в материалах о заключительном этапе Первой мировой и революционных событиях можно прочитать о том, что «российская армия была разложена». Но кто довел население до мысли не просто о бунте, а о том, что весь имперский режим нелегитимен?

Как это ни парадоксально, но главными могильщиками царской России и правящей династии выступили сами Романовы. Однако начать стоит даже не с них, а с ощущения паранойи, которое воцарилось в 1916–1917 году в имперских элитах. Первая и главная мишень для подозрений в шпионаже в пользу Германии и в агентурном влиянии на царя Николая II стала его жена, Александра Фёдоровна. Ее подозревали в том, что она «германский шпион», по столице регулярно ходили слухи, что царь то ли разводится с ней, то ли отправляет ее в ссылку, то ли у нее «прямой провод с Германией в загородной резиденции».

Впоследствии, при обысках этой самой резиденции не нашлось никаких «проводов» и прочих свидетельств ее нелояльности России. Но это было уже после революции, а до нее резонансным событием стало назначение Бориса Штрюмера, немца из обрусевших, министром иностранных дел и председателем Совета министров Империи в 1916 году одновременно. Почти никто из политиков империи не придал значения тому, что он из «обрусевших», но вспомнили, что он — немец. Немецкие погромы уже имели место, а данное решение стало еще одним фактором повышения неприязни элит к императорскому дому.

Усугубляло ситуацию то, что первопричиной многих кадровых решений, да и непонимания кадровой политики, в первую очередь, был Григорий Распутин. Он имел колоссальное влияние на императрицу. А через это и на императора. В массовом сознании это выглядело следующим образом: царская власть и чиновники были заняты неким Распутиным. А потому промышленники и общественные организации вели уже свою оппозиционную игру. Но все эти люди смотрели на царя, а на проблемы народных масс внимания почти не обращали. Действительно, какой тут может быть народ, когда элиты почувствовали возможность диктовать свою волю на уровне всей империи?

В итоге «элитарная паранойя» породила «великокняжескую фронду», когда против царя выступили его ближайшие родственники, по некоторым сведениям вплоть до вдовствующей матери-императрицы, Марии Фёдоровны. Великие князья, которых на тот момент насчитывалось пятнадцать, с 1916 года начали требовать от Николая Второго «отстранения от власти Распутина и царицы-немки», но самое главное — введения некоего «ответственного министерства», органа, который бы контролировал царя. Говоря языком политики, ближайшие родственники императора требовали реформ власти, перевода России на рельсы конституционной монархии.

Получается, что накануне Февраля члены императорской фамилии интриговали против своего ближайшего родственника и против самой системы государственной власти. По сути, их особо не интересовала война, бунты, беспорядки и явные признаки революции. Воспользовавшись слабостью государственной системы, они начали публично идти в пику всей государственной системе. А потом, после государственного переворота, признали власть Временного правительства, которое создали те, кто хотел поменять систему то ли просто ради изменения ее самой и личных властных амбиций, то ли потому, что искренне верили, что их идеология разнопартийности и коллегиальных решений автоматически разрешит социальные проблемы и принесет победу в войне.

Константин Капков в книге «Духовный мир Императора Николая II и его семьи» приводит детальнейшую экспертизу документа об отречении, доказывая, что этот документ нелегитимен по всем пунктам. Но заканчивает эту историю следующим образом: «Почему, если отречение или какое-то иное политическое решение по вопросу государственного устройства, вскоре выданное заговорщиками за отречение, было вырвано обманом, царь не заявил об этом? Не стал бороться за Россию? За свои права монарха?

На наш взгляд, логично предположить, что судьбоносное решение государь окончательно принял, воочию увидев и почувствовав реакцию массы людей на отречение, ярко вспыхнувшую уже 3 марта. Сложно править без верноподданных».

Признал государственный переворот и Синод, который 9 марта 1917 года обратился ко всем чадам Православной церкви с воззванием, в котором говорилось: «Свершилась воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни. Да благословит Господь нашу великую Родину счастьем и славой на ея новом пути».

Фактически, новые, «февральские», элиты, хотя новыми их можно назвать очень относительно, совершили переворот. Но это была та смена власти, которая не решила проблем, а только усугубила их. Интриганы и идеалисты, подверженные паранойе, живущие в своем выдуманном мире высшего света, не смогли обуздать те процессы, которые происходили в народных массах. Удивление многих революционеров от Февральской революции, которую они не ожидали, вполне можно понять. Это была революция «в верхах и для верхов», но именно поэтому она была обречена на Октябрь. Ведь, по сути, глобальные проблемы фронта, промышленности и уровня жизни пресловутых низов не просто никуда не делись — их вообще как-то не слишком замечали и не очень планировали решать. Было не до того. Как в свое время написал Василий Розанов в пьесе «Революция и интеллигенция», «насладившись в полной мере великолепным зрелищем революции, наша интеллигенция приготовилась надеть свои мехом подбитые шубы и возвратиться обратно в свои уютные хоромы, но шубы оказались украденными, а хоромы были сожжены».