История

Лжедмитрий I: либеральный царь для России

Некоторые события, казалось бы, далекие от сегодняшнего дня, оказываются близкими, знакомыми и понятными. Видимо, потому, что у истории есть свои закономерности, и, как и всякие закономерности, они имеют привычку повторяться.

Царь, коронованный революцией


Начало XVII века стало для России той самой эпохой перемен, в которую можно пожелать жить только очень нелюбимым людям. Патриархально-феодальное Московское княжество приказало долго жить при Иване III, Василии III и особенно Иване IV Грозном, построивших Московское царство и переориентировавших государственное управление с людей «лучших» (бояр и земельных аристократов) на людей «служивых» (помещиков-дворян, как основу войска, и чиновников-бюрократов). В экономической сфере этот процесс вел к закрепощению крестьян, в социальном — к усилению центрального аппарата и личной власти царя.

Но в самый разгар этих процессов в России случился кризис легитимности (законности власти) — царь Федор I Иванович, сын Грозного и его наследник, умер, не оставив потомства, в 1598 году. Ближайшим наследником по мужской линии из рода Рюриковичей считались князья Шуйские, но это была седьмая вода на киселе — потомки младшего брата князя Александра Невского (тогда как Иван IV и Федор происходили от самого князя). Как говорится, давно (в XIII веке, по тем временам — лет 300 назад) и неправда. Поэтому престол перешел по женской линии — к брату царицы (жены Федора) Елены, боярину Борису Годунову. Тем более что он давно уже фактически управлял государством, принимая за царя все важные решения.


«Не совсем настоящий» царь Борис Годунов

Однако даже сегодня понятно, что «женин брат» — это совсем не прямой наследник, тем более в XVII веке, когда люди всерьез верили, что таланты, заслуги, доблести и добродетели передаются по наследству (на чем и была основана концепция родовой аристократии). Годунов на протяжении всего своего царствования (1598–1606 гг.) воспринимался как «рыба на безрыбье».

А незавершенные глобальные преобразования — это еще и огромные группы потенциально взрывоопасного людского материала. Например, не привыкшие пока к крепостной зависимости крестьяне или не оформившееся до конца в особую группу со своими обязанностям и, что важнее, правами «служилое сословие», или просто большие массы «праздношатающегося» люда, которые бежали с насиженных мест из-за «великого голода». Именно в это время казачество на границах России из шаек, скрывающихся на задворках маргиналов, вырастает в большую и серьезную силу, которая пробует себя в «большой внутренней политике».

Короче, «революционно настроенные матросы» для революции были в избытке. Требовались только искра и вождь. Которым и стал дерзкий самозванец, объявивший себя царевичем Дмитрием Ивановичем, младшим сыном Ивана Грозного, сосланного вместе с матерью в Углич и умершего там в 1591 году при странных обстоятельствах — как гласила официальная версия, упав на нож в приступе падучей (то есть эпилепсии). Неизвестный (по наиболее распространенной версии — Григорий Отрепьев, бывший служилый человек бояр Романовых, а затем беглый монах) назвался «чудесно спасшимся» от подосланных Годуновым убийц Дмитрием, убедил нескольких польских магнатов дать ему войско, которое в пограничных районах выросло как раз за счет казаков и служилых перебежчиков и двинулось на Москву.

После драматической войны (включая даже полное поражение и бегство, с последующим «восстанием из пепла») Лжедмитрий I (как его стали потом называть историки, не верившие, в отличие от россиян XVII века, в его царское происхождение) дошел до столицы и, воспользовавшись внезапной смертью Годунова и свержением его сына Федора II, захватил власть в стране.

«Дмитрий Иванович Цезарь»

Оказавшись совершенно неожиданно для всех — Европы, России и себя самого — на троне одной из крупнейших держав мира, Лжедмитрий не потерялся и тут же наметил программу преобразований. Самым странным образом многое из того, что намеревался внедрить в российскую жизнь царь-самозванец, напоминало «классическую либеральную программу».

Во-первых, царь объявил всеобщую амнистию, вернув многочисленных осужденных при Борисе Годунове. Затем «попустил» экономику, особенно на разоренном войной (с ним же) юге России — отменил там налоги на 10 лет, а по всей стране вообще запретил сыск беглых крестьян, которые покинули своих хозяев во времена «великого голода», что опять играло на развитие Юга, где большинство беглых и оседало. По всей же стране срок возврата беглых был ограничен 5 годами. Правда, казна от таких новшеств полнее не стала, и почти сразу пришлось повышать налоги там, где они не были отменены.

Зато стартовала большая и показательная кампания по борьбе с коррупцией, причем и тут «Дмитрий Иванович» свел дело к меркантильной выгоде — взамен старого наказания плетьми и батогами мздоимцы и казнокрады платили большие штрафы.

Самым же заметным новшеством стала любовь нового монарха к иностранцам и демонстративное пренебрежение «русскими народными» обычаями. Лжедмитрий одевался в европейское платье и брил бороду и усы (неслыханное кощунство!). При дворе толпились приведшие своего вождя к власти поляки, сам царь именовал себя теперь «цесарь» и «император» (причем подписываясь с ошибкой — «in perator»), от посягательств «внутреннего врага» его охраняла иноземная гвардия (поляки и немцы). Весной 1608 года в Москву приехала невеста — Марина Мнишек, дочь сандомирского воеводы Юрия Мнишека, первого магната, поддержавшего претензии будущего зятя (кстати, обязательство жениться на ней было одним из условий поддержки). Москвичам невеста не приглянулась — они нашли ее малорослой и невзрачной, к тому же с ней наехала очередная толпа поляков, ведших себя дерзко и вызывающе, как «хозяева жизни».


«Императрица» Марина Мнишек

Несмотря на то что «Дмитрий» и Марина, обвенчанные 8 мая 1608 года, внешне придерживались православных обрядов, поползли стойкие слухи о тайном переходе царя в католичество и обещании польскому королю Сигизмунду III и иезуитам «облатынить» Россию. «Император» сам провоцировал эти разговоры, публично пренебрегая религиозными обычаями: не соблюдал пост, называл монахов дармоедами и лицемерами, не ходил в баню и запрещал кропить себя святой водой. Более же всего раздражала людей его «нестепенность» — вопреки российскому дворцовому церемониалу с его пышным византизмом и неторопливой помпезностью, «император» вел себя запросто, был очень подвижен, шумен и говорлив, прост в обращении. А также выказал себя большим ловеласом и бабником.

В целом же, если суммировать упреки и претензии, выставляемые Лжедмитрию его оппонентами, нужно признать — новый царь был куда более озабочен тем, как он выглядит в глазах «просвещенных Европ» и польских друзей и соратников, нежели своих подданных. Корабль российской государственности резко повернуло на Запад — «цесарь» вел переговоры о создании союза с императором Священной Римской империи, папой римским, Венецией и королем Франции против Турции и готовился к большой войне против османов.

Главной же ошибкой Лжедмитрия стало то же самое, что сгубило российских либералов — отрыв от реальности и бездумное следование западным шаблонам, без учета сильной консервативности русского общества и его традиций, а также опора на «заграницу» и стремление с помощью ее подчинить себе отечественную правящую элиту.

Финал эксперимента

Во время многодневных свадебных торжеств пьяные поляки вели себя в Москве как в захваченном городе. Этим решили воспользоваться те, кому правление «цесаря» было костью в горле — часть бояр во главе с братьями Шуйскими (теми самыми, которые имели больше всех прав на престол среди князей Рюриковичей) и некоторые особо консервативные церковные иерархи. Поскольку основная часть москвичей, несмотря ни на что, все еще сохраняла традиционную «русскую народную» любовь к «царю-батюшке», решено было пустить слух, что поляки и «литва» (Великое княжество Литовское было тогда частью Речи Посполитой, и многие пришедшие с Лжедмитрием шляхтичи были «литвины» по месту рождения и проживания) схватили «Дмитрия Ивановича» и пытаются его «склонить в свое бусурманство».


Василий Шуйский сообщает москвичам о смерти «царя Дмитрия Ивановича» 

«Императора» предупреждали о заговоре многие, даже немцы из его личной охраны, но он беспечно отмахивался и ничего не предпринимал — излишняя самоуверенность, так свойственная молодым амбициозным либералам! На рассвете 17 мая 1606 года люди Шуйских ударили в набат, раздали москвичам оружие и натравили их на поляков, дома которых заранее пометили. А пока воодушевленный народ «бил литву, спасал Россию!», «отборные люди» напали на резиденцию царя и после ожесточенного, но короткого сопротивления — «император» размахивал алебардой и кричал: «Я вам не Борис!», имея в виду Годунова, а затем выпрыгнул в окно и сломал ногу, – схватили его и, спустя некоторое время, убили.

Вот так закончилась, по сути, первая попытка «вестернизации» и «либерализации» России. Первая, но далеко не последняя — хотя, как говорится, история научила последующих реформаторов только тому, что она их ничему не учит…

Дмитрий Копалиани, «Постфактум»

Загрузка...
Загрузка...