Новости

Бегство от смысла

Вначале о медиа-успехах. О рейтингах двух юбилейных остроисторических сериалов, синхронно отшелестевших по двум главным каналам страны, СМИ не особо распространяются. По простой причине: оба телефильма (хотя в забеге Е. Миронова и К. Хабенского вперёд и вырвался несколько Хабенский) публика приняла вполне прохладно.

То есть не то чтобы они провалились совсем (хотя «Демон революции», уступивший не слишком новому фильму «Москва слезам не верит» – это факт), но захватить аудиторию и стать событием ни один из них не сумел.

Данный недоуспех вполне рифмуется с очевидным провалом ещё одного юбилейного по задумке фильма о Матильде. А также с чуть более ранним провалом совсем недавнего фильма о Крыме, где всем памятная, вчерашняя историческая реальность была принесена в жертву даже не политической конъюнктуре, а какому-то ведомственному лоялизму, в результате которого в фильме самой лучшей, самой героической части реальности не осталось вовсе. Как и конфликтной повестки, впрочем.

Что объединяет все перечисленные выше произведения, уважаемые читатели? То, что они, во-первых, были сооружены т.н. «мейджорами» отечественного медиастроения (тремя федеральными каналами и одним режиссёром из числа «фаворитов Фонда Кино»). А во-вторых — что ко всем этим произведениям были критикой предъявлены совершенно схожие претензии.

А именно — что картины, представляя как бы мейнстрим, лишены при этом внятного содержания.

То есть вместо фильмов о революции в России зритель увидел мелодраматические триллеры среднего накала — но не революционную Россию.

Вместо фильма о Крымской весне — увидел фильм о локальной спецоперации против какой-то непонятной кучки провокаторов на безлюдном полуострове.

А вместо фильма о том, как ковалось падение монархии в России — нечто невнятное, неопределимого жанра, наполненное пустым символизмом и попытавшееся было выехать, но не выехавшее на скандале.

…Это можно было бы счесть просто проблемой художественного отображения реальности.

Но штука вся в том, что в публицистическом отображении её у королей мейнстрима решительно та же история.

Тут я должен поделиться случаем из жизни. Мне позвонили с одного из госканалов и пригласили на популярное (или, по крайней мере, прайм-таймовое) политическое ток-шоу, выпуск которого должен был быть посвящён Прибалтике. Специально обученный продюсер начал задавать подготовленные профессионалами канала тематические вопросы (необходимые для прояснения позиции потенциального гостя — во избежание сюрпризов в прямом эфире).

– Скажите, – спросил продюсер, – как вы считаете. Что аморальнее, сотрудничать с Гестапо в годы Второй мировой войны или сотрудничать с НКВД после неё?

– А вы точно с государственного российского канала звоните? – восхитился я. Самое печальное, что задаваться подобными вопросами и считать их «острыми, нестандартными, не решёнными и до сих пор разделяющими наше общество» вполне можно было и в телевизоре — но лет двадцать  назад.

Ими можно было задаваться до процессов над ветеранами Красной Армии в Прибалтике, до сноса красноармейских могил в Польше, до ленинопада и переменования улиц на Украине, до Одессы и до Бессмертного полка. А теперь, причем уже много лет, по этой части в реальном российском обществе царит консенсус. С каждым годом, согласно опросам, увеличивающийся.

Однако это не мешает существовать фантому «острого нерешённого вопроса», который в действительности так же не существует, как «вопрос примирения красных и белых» или «вопрос о том, желает ли нам Запад добра» (каждый первый эфир ток-шоу приходит после ритуальных криков к выводу, что нет, пожалуй, не желает) и «права ли Украина» (каждый первый эфир ток-шоу приходит к выводу, что нет, не права).

При этом осмысление вопросов реально злободневных — касающихся в первую очередь «социалки», трансформации российского общества в частности и человеческого общества вообще, демографии, психологии масс эпохи пост-информатизации, социального расслоения — находятся у мейнстрима СМИ в диапазоне от «соцсети это плохо» до «а это ещё что такое, никогда не слышали».

И в итоге мы наблюдаем парадоксальную картину: медийные мощности концентрируются у мейнстрима, а осмысление действительной повестки — размазано по периферийным, профильно-публицистическим, а зачастую даже персональным медиа-ресурсам.

При этом лишь отдельные представители медиа-мейнстрима действительно стремятся к расширению повестки и к «втягиванию» в себя живой общественной дискуссии.

Виктор Мараховский